_________________

المغرب
_________________

ВОСТОК-ЗАПАД: ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ
(Крестовые походы глазами арабов и европейцев)

_________________

المشرق
_________________
ГЛАВНАЯ | КАРТА САЙТА | ПОЛЕЗНЫЕ ССЫЛКИ | ОБ АВТОРАХ | НОВОСТИ САЙТА | ГОСТЕВАЯ КНИГА

.: ЗАПАД :.

Рассылка Subscribe.Ru
Новости сайта



"КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ ГЛАЗАМИ АРАБОВ"

Версия для печати

Часть шестая. Изгнание (1224-1291).

Атакованные татаро-монголами на востоке и франками на западе,
арабы находились в наихудшем положении чем когда-либо.
Только Аллах мог ещё прийти им на помощь.


Ибн аль-Асир

Глава тринадцатая. Монгольский бич.

          События, о которых я намерен рассказать, столь ужасны, что на протяжении нескольких лет я избегал даже намёка на них. Тяжело говорить о том, что на ислам и на мусульман обрушилась смерть. Увы! Я бы хотел, чтобы моя мать не произвела меня на свет или чтобы я умер, не успев стать свидетелем всех этих бед. Если вам однажды скажут, что Земля никогда не знала подобного несчастья с тех пор, как Аллах создал Адама, поверьте этому без промедления, ибо это сущая правда! Среди самых известных трагедий Истории обычно упоминают избиение сынов Израилевых Навуходоносором и разрушение Иерусалима. Но это ничто в сравнении с тем, что нам предстоит. Нет сомнения, что до конца света никто и никогда не увидит столь великую катастрофу.

          На протяжении всей своей многотомной«Всеобщей истории» Ибн аль-Асир нигде не пишет в столь горестной тональности. Его печаль, его ужас и его пессимизм обнаруживаются теперь на каждой странице, предвосхищая как бы суеверно отсроченный момент, когда, наконец, должно быть произнесено имя этого бедствия: Чингиз-хан.
          Завоевательная поступь монголов началась незадолго до смерти Саладина, но лишь четверть века спустя арабы почувствовали приближение этой угрозы. Прежде чем начать завоевание мира, Чингиз-хан постарался объединить под своей властью разные тюркские и монгольские племена центральной Азии. Наступление шло в трёх направлениях: на восток, где была сначала поставлена в вассальную зависимость, а затем захвачена Китайская империя; на северо-запад, где была опустошена Русь, а за ней Восточная Европа; на запад, где захвату подверглась Персия. «Нужно стереть с лица земли все города, – говорил Чингиз-хан, – чтобы весь мир снова превратился в огромную степь, где монгольские матери будут вскармливать свободных и счастливых детей». Действительно, славные города, такие как Бухара, Самарканд и Герат были разрушены, а их население истреблено.
          Первый натиск монголов на страны ислама практически совпал с вторжением франков в Египет в 1218-21 годах. Арабский мир тогда чувствовал себя находящимся между двух огней, что, несомненно, отчасти объясняет примирительную позицию аль-Камиля в отношении Иерусалима. Но Чингиз-хан не рискнул идти на запад Персии. С его смертью в 1227 году в возрасте шестидесяти лет натиск всадников степей на арабский мир на несколько лет ослаб.
          В Сирии этот ураган проявил себя косвенным образом. Среди многочисленных династий, разгромленных монголами на своём пути, были тюрки Хорезма, которые на протяжении предшествующих десятилетий вместе с тюрками Ирака и Индии вытесняли сельджуков. Разрушение этой мусульманской империи, находившейся до того в зените своей славы, вынудило остатки её армии бежать подальше от ужасных завоевателей, и поэтому более десяти тысяч хорезмийских всадников в один прекрасный день прибыли в Сирию, разоряя и грабя города и участвуя в качестве наёмников во внутренних раздорах Айюбидов. В июне 1244 года, почувствовав себя достаточно сильными для того, чтобы основать своё собственное государство, хорезмийцы бросились на приступ Дамаска. Они ограбили соседние города и разорили фруктовые сады Гуты, но, оказавшись неспособными вести долгую осаду ввиду оказанного сопротивления, переменили цель и направились прямиком к Иерусалиму, которым и завладели без труда 11 июля. Хотя франкское население по большей части пощадили, город был разграблен и сожжён. Новое нападение на Дамаск к большому облегчению жителей всех городов Сирии стоило хорезмийцам дорого: через несколько месяцев они были уничтожены коалицией айюбидских князей.
          На сей раз франкские рыцари не смогли вернуться в Иерусалим. Фридрих, чьё дипломатическое искусство позволило иноземному флагу с изображением креста развеваться над стенами города на протяжении пятнадцати лет, потерял интерес к судьбе Святого Града. Отказавшись от своих восточных амбиций, он предпочёл поддерживать самые дружеские отношения с правителями Каира. Когда в 1247 году король Франции Луи IX стал подумывать об организации похода на Египет, император пытался отговорить его. Более того, он регулярно информировал Айюба, сына аль-Камиля, о ходе подготовки французской экспедиции.
          В сентябре 1248 года Луи наконец прибыл на Восток, но не направился сразу к египетским берегам, решив, что начинать кампанию до весны слишком рискованно. Поэтому он обосновался на Кипре, стараясь в течение нескольких месяцев передышки реализовать мечту, не дававшую франкам покоя до конца XIII века и даже позже: речь шла о заключении союза с монголами с целью взять арабский мир в клещи. Теперь между захватчиками Востока и Запада регулярно циркулировали послы. В конце 1248 года Луи принял на Кипре делегацию, которая даже представила ему ослепительные перспективы возможного обращения монголов в христианство. Неимоверно тронутый этим, Луи поспешил направить ответное посольство с ценными и почтительными подарками. Но наследники Чингиз-хана не поняли смысла этого жеста. Сочтя короля Франции своим вассалом, они попросили его присылать столь же дорогие подарки каждый год. Это непонимание позволило арабскому миру избежать в тот момент совместного нападения двух его врагов.
          Таким образом наступление на Египет начали 5 июня 1249 года только воины Запада. При этом, согласно обычаям той эпохи, не обошлось без громогласных объявлений войны обоими монархами. «Я уже направлял тебе, – писал Луи, – много уведомлений, с которыми ты не посчитался. Теперь моё решение твёрдо: я иду на твои земли, и даже если ты изъявишь преданность Кресту, я не отменю своего приказа армии, которая подчиняется мне, покоряя горы и равнины; она придёт к тебе с мечами судьбы». В подтверждение своих угроз король Франции напомнил своему врагу о нескольких победах, одержанных христианами в предшествующем году над мусульманами Испании: «Мы гнали ваших [единоверцев] перед собой как стада коров, мы убивали мужчин, делали женщин вдовами и брали в плен девочек и мальчиков. Неужели это не стало для вас уроком?» Ответ Айюба звучал в том же тоне: «Безумец, неужели ты забыл о тех землях, которые были захвачены вами и которые мы отвоевали в прошлом и даже совсем недавно? Неужели ты забыл, какие потери мы вам причинили?» Очевидно, осознавая свою численную слабость, султан нашёл в Коране воодушевившую его цитату: «Сколько раз малый отряд побеждал большой отряд по милости Аллаха, ибо Аллах с храбрыми». На этом основании он позволил себе предсказать судьбу Луи: «Твое поражение неотвратимо. Через некоторое время ты горько пожалеешь о том, что ввязался в эту авантюру».
          Однако в начале своего наступления франки добились решительного успеха. Дамьетта, которая мужественно оборонялась против последней франкской экспедиции тридцать лет назад, на этот раз была оставлена без боя. Её падение, посеявшее смятение в арабском мире, открыто продемонстрировало крайнюю слабость преемников великого Саладина. Султан Айюб, обездвиженный вследствие туберкулёза и неспособный принять командование над своими войсками, предпочёл, дабы не потерять Египет, вернуться к политике своего отца аль-Камиля и предложил Луи обменять Дамьетту на Иерусалим. Но король Франции отказался вступать в переговоры с побеждённым и умирающим «неверным». Тогда Айюб решил сражаться и велел перевезти себя на носилках в город Мансура («Победоносный»), построенный аль-Камилем на том самом месте, где потерпело поражение предыдущее вторжение франков. К несчастью, здоровье султана быстро ухудшалось. Потрясённый наступлением того, что, казалось, нельзя было остановить, он впал в кому 20 ноября, когда франки, обрадованные спадом паводка на Ниле, вышли из Дамьетты в направлении Мансуры. Через три дня, к большому ужасу его окружения, он умер.
          Как объявить армии и народу, что султан мёртв, когда враг находится у ворот города, а сын Айюба Тураншах – где-то на севере Ирака в нескольких неделях пути? Именно в этот момент вмешался в дело персонаж, посланный провидением: Шагарат-ад-дорр, «Драгоценное древо», рабыня армянского происхождения, красивая и коварная, являвшаяся на протяжении последних лет любимой женой Айюба. Собрав родных султана, она велела им помалкивать до прибытия наследника и даже попросила престарелого эмира Фахреддина, друга Фридриха, написать от имени султана письмо, призывающее мусульман к джихаду. Как сообщает один из помощников Фахреддина, сирийский хронист Ибн Вассиль, король Франции очень скоро узнал о смерти Айюба и решил усилить свой натиск. Но в египетском лагере тайна сохранялась достаточно долго, дабы избежать разложения войск.
          Хотя сражение вокруг Мансуры продолжалось всю зиму, 10 февраля 1250 года в результате предательства франкская армия неожиданно проникла в город. Ибн Вассиль, находившийся в этот момент в Каире, рассказывает:

          Эмир Фахреддин был в бане, когда ему сообщили о случившемся. Ошеломлённый, он прыгнул в седло без оружия и без кольчуги, чтобы поглядеть, что происходит. На него напали враги и убили. Король Франции вошёл в город и даже достиг султанского дворца; его солдаты растеклись по улицам, тогда как мусульманские воины и жители искали спасения в беспорядочном бегстве. Казалось, что исламу нанесено смертельное ранение и что франки сорвут плод победы, когда появились тюрки-мамлюки. Поскольку враги были рассеяны по улицам, наши всадники храбро бросились в атаку. Франки повсюду были застигнуты врасплох и погибали от ударов сабель и булав. В конце дня голуби принесли в Каир весть о нападении франков, но ничего не говорилось об исходе сражения, и потому мы были в страхе. Все жители города пребывали в печали до следующего дня, пока мы не узнали из новых вестей о победе тюркских львов. Тут на улицах Каира начался праздник.

          На протяжении следующих недель хронист отмечает два ряда параллельных событий, связанных с египетской столицей и радикально изменивших лицо арабского Востока: с одной стороны – это победоносная борьба с последним большим франкским вторжением; с другой стороны – это уникальная в истории революция, ибо она привела к власти, и притом почти на три столетия, касту воинов-рабов.
          После поражения в Мансуре король Франции понял, что его боевые позиции непрочны. Не имея возможность захватить город и подвергаясь со всех сторон атакам египтян в болотистой местности, пересечённой бесчисленными каналами, Луи решил начать переговоры. В начале марта он обратился к Тураншаху, только что прибывшему в Египет, с примирительным посланием, изъявляя готовность принять предложение Айюба об обмене Дамьетты на Иерусалим. Ответ нового султана был незамедлительным: щедрые предложения, сделанные Айюбом, нужно было принимать во время правления Айюба! Теперь это было слишком поздно. Действительно, самое большее, на что мог надеяться Луи, так это на то, чтобы спасти свою армию и покинуть Египет целым и невредимым, ибо натиск извне становился всё сильнее.
          В середине марта нескольким десятками египетских галер удалось нанести франкской флотилии тяжёлое поражение: было уничтожено или захвачено около сотни судов разной величины, и захватчикам был отрезан всякий путь отступления к Дамьетте. 7 апреля армия вторжения, пытавшаяся прорвать окружение, была атакована отрядами мамлюков, к которым присоединились тысячи добровольцев. Через несколько часов франки оказались в безвыходном положении. Чтобы остановить гибель своих людей, король Франции сдался на милость победителей. Его отвели в цепях в Мансуру, где заперли в доме айюбидского чиновника.
          Как ни удивительно, но эта блистательная победа нового айюбидского султана вместо того, чтобы укрепить его власть, повлекла за собой его падение. Дело в том, что между Тураншахом и главными мамлюкскими командирами его армии возник конфликт. Мамлюки посчитали, и не без основания, что Египет обязан своим спасением исключительно им, и потребовали руководящей роли в управлении страной, тогда как суверен хотел воспользоваться вновь обретённым престижем и назначить на ответственные должности своих людей. Через три недели после победы над франками, группа этих мамлюков под началом блестящего сорокалетнего тюркского офицера, арбалетчика Бейбарса, решила перейти к делу. Мятеж начался 2 мая 1250 года по окончании пира, устроенного монархом. Тураншах, раненный в плечо Бейбарсом, бежал к Нилу, надеясь спастись на лодке, но нападавшие поймали его. Он умолял их о пощаде, обещая навсегда покинуть Египет и отказаться от власти. Однако последнего из айюбидских султанов безжалостно прикончили. Посланцу калифа пришлось даже вмешаться, чтобы мамлюки согласились предать земле тело своего бывшего господина.
          Несмотря на успех государственного переворота, командиры-рабы воздержались от прямого овладения троном. Наиболее мудрые из них постарались найти компромисс, который бы придал их новоиспечённой власти видимость айюбидской легитимности. Разработанная ими схема обозначила важную веху в мусульманской истории, что было отмечено Ибн Вассилем, изумлённым свидетелем этого уникального события.

          После убийства Тураншаха, – рассказывает он, – эмиры и мамлюки собрались у султанского дворца и решили привести к власти Шагарат-ад-дорр, жену айюбидского султана, которая стала царицей и султаншей. Она взяла в свои руки государственные дела и велела изготовить царскую печать со словами «Ум Халил» (мать Халила). Халил был её ребёнком, который умер в раннем возрасте. В пятницу во всех мечетях произнесли проповедь и молитву во славу Ум Халил, султанши Каира и всего Египта. Такое дело было невиданным в истории ислама.

          Вскоре после восхождения на трон, Шагарат-ад-дорр стала супругой одного из мамлюкских предводителей, Айбека, и тем самым дала ему титул султана.
          Замещение Айюбидов мамлюками повлекло за собой крайнее ожесточение мусульманского мира по отношению к захватчикам. Потомки Саладина вели в этом плане более чем примирительную политику. Их слабеющая власть была уже не в состоянии противостоять опасностям, угрожавшим исламу, как с Востока, так и с Запада. Мамлюкская революция очень скоро стала средством военного, политического и религиозного возрождения.
          Государственный переворот в Каире никоим образом не изменил судьбу короля Франции, по поводу которого ещё во время правления Тураншаха был заключён договор: Луи должен был быть освобождён при условии ухода всех франкских войск с территории Египта, в первую очередь из Дамьетты, и при уплате выкупа в миллион динаров. Через несколько дней после прихода к власти Ум Халил французский владыка был действительно отпущен. При этом участники переговоров с египетской стороны не преминули пожурить короля: «Как только такой мудрый человек как ты, находясь в здравом уме, мог подняться на корабль и отправиться в страну, населённую бесчисленным множеством мусульман? По нашему закону, человек, переплывший таким образом море, не может свидетельствовать в суде». – «И почему же?», – спросил король. – «Потому что он считается недееспособным».
          Последний франкский воин покинул Египет в конце мая. Никогда больше западные чужеземцы не пытались захватить страну на Ниле. «Белокурая угроза» вскоре сменилась другой, более страшной опасностью, которую представляли собой потомки Чингиз-хана. После смерти великого завоевателя его империя была немного ослаблена из-за раздоров по поводу престолонаследия, и мусульманский Восток получил неожиданную передышку. Однако в 1251 году всадники степей вновь объединились под властью трёх братьев, внуков Чингиз-хана: Мунке, Хубилая и Хулагу. Первый считался неоспоримым властителем империи, имевшим своей столицей Каракорум в Монголии; второй правил в Пекине; третий, обосновавшийся в Персии, имел намерение завоевать весь мусульманский Восток вплоть до Средиземного моря и, может быть, до Нила. Хулагу был сложной личностью. Страстный поклонник философии и науки, предпочитавший общество образованных людей, он по ходу своих завоеваний превратился в свирепого зверя, жаждущего крови и разрушений. Не менее противоречивым было и его отношение к религии. Находясь под сильным воздействием христианства – его мать, его любимая жена и многие из его соратников были адептами несторианской церкви – он, тем не менее, никогда не отказывался от шаманизма, родной религии его народа. На управляемых им территориях, прежде всего в Персии, он в целом проявлял терпимость по отношению к мусульманам, но, обуреваемый стремлением подавить всякую политическую силу, способную противостоять ему, он вёл против наиболее славных исламских метрополий войну до полного уничтожения.
          Его первой целью был Багдад. Сначала Хулагу потребовал от аббасидского калифа аль-Мутассима, тридцать седьмого представителя этой династии, признать сюзеренитет монголов так, как его предки приняли в прошлом власть сельджуков. Князь правоверных, слишком уверенный в своём авторитете, велел сообщить завоевателю, что любое нападение на столицу калифата вызовет тотальную мобилизацию всего мусульманского мира от Индии до Магриба. Ничуть не испугавшись, внук Чингиз-хана объявил о своём намерении взять город силой. В конце 1257 года он направился с несколькими сотнями тысяч всадников к столице Аббасидов и разрушил по дороге святыню ассасинов Аламут. При этом погибла бесценная библиотека, что навсегда сделало затруднительным обстоятельное знакомство с доктриной и историей деятельности этой секты. Поняв степень угрозы, калиф решил пойти на переговоры. Он предложил Хулагу произносить его имя в мечетях Багдада и пожаловать ему титул султана. Но было слишком поздно: монгольский правитель окончательно выбрал силовой вариант. После нескольких недель мужественного сопротивления князь верующих был вынужден капитулировать. 10 февраля 1258 года он лично пришёл в лагерь завоевателя и взял с него слово, что все жители города получат пощаду, если сложат оружие. Но, увы: как только мусульманские защитники разоружились, их сразу же истребили. Потом монгольская орда заполонила чудесный город, разрушая здания, сжигая жилые кварталы, безжалостно убивая мужчин, женщин и детей; всего было уничтожено около сорока тысяч людей. Только христианская община города спаслась благодаря заступничеству жены хана. Сам князь правоверных был казнён посредством удушения через несколько дней после своего поражения. Трагический конец калифата Аббасидов поверг мусульманский мир в смятение. Теперь речь шла уже не о вооружённой борьбе за контроль над тем или иным городом, а об отчаянных усилиях, имевших целью сохранение ислама.
          Татары тем временем продолжали своё победное продвижение в направлении Сирии. В январе 1260 года армия Хулагу осадила Алеппо и быстро захватила город, несмотря на героическую оборону. Как и Багдад, этот древний город был подвергнут кровавой бойне и разрушению за то, что посмел бросить вызов завоевателям. Через несколько недель пришельцы были у ворот Дамаска. Айюбидские царьки, правившие ещё в разных сирийских городах, не могли, разумеется, остановить этот вал. Некоторые из них решились признать власть Великого Хана, намереваясь даже, по недомыслию, присоединиться к захватчикам в борьбе против мамлюков Египта, врагов их династии. У христиан, восточных и франкских, мнения разделились. Армяне в лице их царя Гетума встали на сторону монголов, их примеру последовал и зять царя Боэмонд Антиохийский. Напротив, франки Акры заняли позицию нейтралитета, которая была более выгодна мусульманам. Но как среди жителей Востока, так и среди выходцев с Запада создалось впечатление, что монгольское нашествие очень напоминает священную войну против ислама, войну, подобную франкским походам. Это впечатление усиливалось тем фактом, что главный помощник Хулагу в Сирии, военачальник Китбука был христианином-несторианцем. Когда 1 марта 1260 года пал Дамаск, в него как завоеватели вошли именно христианские князья: Боэмонд, Гетум и Китбука, что вызвало возмущение арабов.
          Докуда дойдут татары? До Мекки, уверяли некоторые, чтобы нанести последний удар вере Пророка. До Иерусалима, во всяком случае, и очень скоро. В этом была убеждена вся Сирия. Сразу после падения Дамаска две монгольские армии поспешили овладеть двумя палестинскими городами: в центре Наблусом и Газой на юго-западе. Поскольку последний город находился на границе Синая, этой ужасной весной 1260 года казалось неизбежным, что и сам Египет не спасётся от опустошения. Хулагу, даже не дожидаясь окончания сирийской кампании, направил в Каир посла с требованием безусловного подчинения страны на Ниле. Посла приняли, выслушали и потом обезглавили. Мамлюки не шутили. Их методы были совсем не те, что у Саладина. Султаны-рабы, правившие Каиром уже десять лет, выражали ожесточённость и непримиримость арабского мира, осаждённого со всех сторон. Они сражались всеми средствами. Без моральных ограничений, без великодушных жестов, без компромиссов. Но зато храбро и эффективно.
          В любом случае только к ним были теперь обращены все взоры, ибо они представляли последнюю надежду задержать продвижение захватчиков. В Каире власть уже несколько месяцев была в руках тюркского военачальника Кутуза. Шагарат-ад-дорр и её муж Айбек, процарствовав вместе семь лет, кончили тем, что убили друг друга. По этому поводу долгое время циркулировали многочисленные версии. Та, что пользовалась особой популярностью, несомненно, смешивала любовь и ревность с политическими амбициями.
          Рассказывали, что султанша однажды, как это было принято, прислуживала своему супругу в бане, и, пользуясь моментом расслабленности и интимности, упрекнула султана за то, что тот взял себе в наложницы прелестную четырнадцатилетнюю рабыню. «Неужели я тебе больше не нравлюсь?» – спросила она его ласково. Но Айбек грубо ответил: «Она молода, а ты уже нет». Шагарат-ад-дорр задрожала от ярости. Она залепила супругу глаза мыльной пеной, сказала ему несколько примирительных слов, чтобы усыпить его бдительность, а затем неожиданно схватила кинжал и вонзила ему в бок. Айбек упал. Султанша несколько мгновений оставалась неподвижной, как бы в оцепенении. Потом, направившись к дверям, она позвала нескольких верных рабов, чтобы убрать труп. Но, к её несчастью, один из сыновей Айбека, которому было пятнадцать лет, заметил, что вода, вытекавшая из бани наружу, окрасилась в красный цвет. Он бросился в хаммам и увидел за дверью Шагарат-ад-дорр, полуобнажённую и ещё державшую в руке обагрённый кровью кинжал. Она побежала по коридорам дворца, преследуемая своим пасынком, который поднял на ноги стражу. Султанша чуть было не ускользнула от них, но в последний момент оступилась и сильно ударилась головой о мраморную плиту. Когда к ней подбежали, она уже не дышала.
          Хотя эта версия весьма романтизирована, она всё же представляет исторический интерес, поскольку, очевидно, воспроизводит то, что рассказывалось по поводу этой драмы на улицах Каира в апреле 1257 года.
          Как бы то ни было, после гибели двух суверенов трон занял юный сын Айбека. Но ненадолго. По мере возрастания монгольской угрозы командиры египетской армии стали понимать, что юноша не сможет возглавить предстоящее решительное сражение. В декабре 1259 года, когда орды Хулагу обрушились на Сирию, произошедший переворот привёл к власти Кутуза, человека зрелого и энергичного. Он сразу заговорил языком священной войны и призвал к всеобщей мобилизации против захватчиков – врагов ислама.
          С исторической точки зрения новый государственный переворот в Каире выглядит как явный всплеск патриотизма. Как следствие, страна перешла на военный лад. В июле 1260 года сильная египетская армия вошла в Палестину для противостояния нашествию. Кутуз, разумеется, знал, что монгольская армия утратит основу своей мощи, ибо после того, как умер Мунке, верховный хан монголов, его брат Хулагу должен был отбыть со своим войском для участия в неизбежной борьбе за трон. После взятия Дамаска внук Чингиз-хана покинул Сирию, оставив в стране только несколько тысяч всадников под началом своего полководца Китбуки.
          Султан Кутуз понимал, что настал решительный момент для нанесения удара по агрессору. Египетская армия начала с нападения на монгольский гарнизон Газы, который, будучи захвачен врасплох, почти не оказал сопротивления. Затем мамлюки проследовали к Акре, зная, что франки Палестины оказались гораздо менее дружелюбными по отношению к монголам, чем франки Антиохии. Хотя некоторые бароны ещё радовались поражениям ислама, большая часть была напугана жестокостью азиатских завоевателей. Поэтому, когда Кутуз предложил им союз, их ответ не был отрицательным: хоть они не были готовы участвовать в сражениях, но ничего не имели против того, чтобы пропустить египетскую армию через свои земли и разрешить им запасаться продовольствием. Таким образом, султан мог двигаться внутрь Палестины и даже к Дамаску, не опасаясь за свой тыл.
          Китбука готовился выступить навстречу египтянам, когда в Дамаске началось народное восстание. Мусульмане города, доведённые до исступления зверствами захватчиков и ободрённые уходом Хулагу, возвели на улицах баррикады и подожгли церкви, нетронутые монголами. Китбуке потребовалось несколько дней для наведения порядка, и это позволило Кутузу укрепить свои позиции в Галилее. 3 сентября 1260 года две армии встретились у города Айн Джалут («источник Голиафа»). Кутуз имел время спрятать большую часть своих войск и выпустил на поле боя лишь авангард под командой самого блестящего из своих офицеров, Бейбарса. Только что подошедший Китбука не разобрался в ситуации и попал в ловушку. Он бросился в атаку со всеми своими отрядами. Бейбарс изобразил бегство, но монгольский предводитель, преследуя его, неожиданно увидел себя окружённым египетскими войсками, причём гораздо более многочисленными.
          Через несколько часов монгольская конница была уничтожена. Сам Китбука был взят в плен и немедленно обезглавлен.
          Вечером 8 сентября мамлюкские всадники вошли освободителями в ликующий Дамаск.


          Примечания автора:

          Относительно истории монголов см.: R. Grousset, L'Empire des steppes, Payot, Paris, 1939. Об обмене письмами между Луи IX и Айюбом сообщается у египетского хрониста аль-Макризи (1364-1442).
          Дипломат и правовед Джамаледдин Ибн Вассиль (1207-1298) оставил хронику айюбидского периода и начала мамлюкской эры. По нашим сведениям, его труд никогда не публиковался, хотя цитаты и частичные переводы имеются у Мишо и Габриэли.
          После уничтожения Аламута секта ассасинов продолжила своё существование в более чем мирной форме: это были исмаилиты, адепты Ага-хана, о котором иногда забывают сказать, что он являлся прямым потомком Гассана ас-Саббаха.
          Излагаемая версия относительно Айбека и Шагарат-ад-дорр заимствована из популярной средневековой эпопеи Sirat al-malek az-zaher Baibars, As-sakafiya, Beyrouth.


Назад | Cодержание | Вперёд




.: ВОСТОК :.

Обсудить материалы сайта можно:
В Liveinternet
На форуме Global Folio
В Контакте

OZON.ru - Маалуф Амин

   Rambler's Top100