_________________

المغرب
_________________

ВОСТОК-ЗАПАД: ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ
(Крестовые походы глазами арабов и европейцев)

_________________

المشرق
_________________
ГЛАВНАЯ | КАРТА САЙТА | ПОЛЕЗНЫЕ ССЫЛКИ | ОБ АВТОРАХ | НОВОСТИ САЙТА | ГОСТЕВАЯ КНИГА

.: ЗАПАД :.

Рассылка Subscribe.Ru
Новости сайта



"КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ ГЛАЗАМИ АРАБОВ"

Версия для печати

Часть пятая. Отсрочка (1187-1244).

Когда правитель Египта решил отдать франкам Иерусалим,
все страны ислама потрясла буря возмущения.


Сибт-Ибн-аль-Джаузи, арабский хронист (1186-1256).

Глава двенадцатая. Справедливый и Превосходный.

          После Саладина наступило то, что происходило после всех великих мусульманских правителей – гражданская война. Едва он умер, как его империя была расчленена. Один из его сыновей взял Египет, другой – Дамаск, а третий – Алеппо. К счастью, большинство из семнадцати его сыновей и единственная дочь были ещё слишком молоды, чтобы сражаться; это до некоторой степени ограничило фрагментацию государства. Но у султана было два брата и несколько племянников, каждый из которых хотел своей доли в наследстве, а если можно – то и всё. Прошло девять лет борьбы – с бесчисленными союзами, предательствами и убийствами – прежде чем империя Айюбидов вновь стала повиноваться одному владыке Аль-Адилю, ("Справедливому"), искусному дипломату, который чуть было не стал родственником Ричарда Львиное Сердце.
          Саладин относился с некоторым подозрением к своему младшему брату, слишком искусному собеседнику, слишком большому интригану, слишком амбициозному и легко находившему общий язык с западными людьми. Поэтому он дал ему небольшой фьеф: замок, отнятый у Рено Шатильонского, на восточном берегу реки Иордан. Саладин полагал, что из этого засушливого и почти необитаемого региона брат никогда не сможет претендовать на лидерство в империи. Но султан просчитался. В июле 1196 года Аль-Адиль отнял Дамаск у Аль-Афдала. Этот 26-летний сын Саладина оказался неспособным к управлению. Уступив все полномочия своему визирю Дийя Аль-Дину Ибн аль-Асиру (брату историка, оставившего нам этот рассказ), он предался алкоголю и наслаждениям гарема. Дядя сместил его с трона в результате заговора и изгнал в соседнюю крепость Сархад, где Аль-Афдал, терзаемый сожалением, поклялся отказаться впредь от распутной жизни, дабы посвятить её молитвам и медитации. В ноябре 1198 года другой сын Саладина, Аль-Азиз, владыка Египта, погиб, упав с коня во время охоты на волков в окрестностях пирамид. Аль-Афдал не мог более устоять перед искушением покинуть своё жилище отшельника и стать преемником брата, но дядя без большого труда лишил его новых владений и отправил обратно, как затворника. К 1202 году Аль-Адиль, которому было теперь 57 лет, стал неоспоримым владыкой империи Айюбидов.
          Хотя ему не хватало харизмы и гения его сиятельного брата, он был хорошим администратором. Под его правлением арабский мир вступил в период покоя, процветания и терпимости. Сочтя, что священная война не имеет смысла после возвращения Иерусалима и ослабления франков, новый султан принял в отношении последних политику сосуществования и торговых обменов. Он даже поощрил несколько сотен итальянских купцов поселиться в Египте. На арабо-франкском фронте на несколько лет воцарилось беспрецедентное успокоение.
          Пока Айюбиды были заняты внутренними разборками, франки попытались восстановить некоторый порядок на своей серьёзно потрёпанной территории. Перед тем, как покинуть Ближний Восток, Ричард доверил королевство Иерусалим, столицей которого теперь была Акра, одному из своих племянников, "аль-конду Герри", графу Анри Шампанскому. Что касается Ги де Лузиньяна, чей авторитет рухнул после поражения у Гитина, тот был отправлен в изгнание с почётом, став королём Кипра, где его династии предстояло править ещё четыре столетия. Чтобы компенсировать слабость своего государства, Анри Шампанский попытался заключить союз с ассасинами. Он лично отправился в Аль-Кахф, одну из их крепостей, и встретился там с их великим мастером. Синан, старец горы, умер незадолго до этого, но его преемник имел над сектой ту же самую абсолютную власть. Чтобы доказать это франкскому гостю, он приказал двум своим адептам броситься вниз с крепостного вала, что они и сделали, не медля ни секунды. Великий мастер собирался продолжить это демонстративное убийство, но Анри уговорил его остановиться. Союзный договор был заключён. Оказывая честь своему гостю, ассасины поинтересовались, нет ли у него на примете кого-нибудь, убийство которого он бы хотел им поручить. Анри поблагодарил их и обещал прибегнуть к их услугам при необходимости. Но по иронии судьбы, вскоре после этого визита племянник Ричарда погиб 10 сентября 1197 года, случайно выпав из окна своего дворца в Акре.
          В течение нескольких недель, прошедших после этого, имели место единственные в этот период серьёзные столкновения. Дело в том, что фанатичные германские паломники захватили Сайду и Бейрут, но после этого были изрублены на куски по дороге к Иерусалиму. В это же самое время Аль-Адиль вернул себе Яффу. Но 1 июля 1198 года было подписано новое перемирие на 5 лет и 8 месяцев, договор, которым брат Саладина воспользовался, чтобы укрепить свою власть. Будучи мудрым государственным деятелем, он осознавал, что для того, чтобы предотвратить новое вторжение, недостаточно достичь взаимопонимания с франками на побережье: он должен обратиться непосредственно к Западу. Может быть стоит использовать добрые отношения с итальянскими купцами, чтобы убедить их не перевозить новые неконтролируемые армии на берега Египта и Сирии?
          В 1202 году он рекомендовал своему сыну Аль-Камилю ("Превосходному"), вице-королю Египта, вступить в переговоры с сиятельной республикой Венецией, главной морской державой Средиземноморья. Поскольку оба государства понимали язык прагматизма и коммерческих интересов, договор был заключён быстро. Аль-Камиль гарантировал венецианцам доступ к портам в дельте Нила, а именно – Александрию и Дамьетту, и предложил им необходимую защиту и содействие. В свою очередь, республика дожей обязалась не поддерживать какие-либо западные экспедиции против Египта. Итальянцы предпочли не раскрывать тот факт, что они уже подписали соглашение с группой западных князей, согласно которому за большую сумму должны были перевезти около 30 тысяч франкских воинов в Египет. Искусные дипломаты, венецианцы, решили не нарушать ни одного из своих обязательств.
          Когда готовые к морской переправе рыцари прибыли в город на Адриатическом побережье, их тепло принял дож Дандоло. «Это был, – говорит нам Ибн аль-Асир, – очень старый, слепой человек; когда он садился на лошадь, ему нужен был человек, который бы эту лошадь вёл». Несмотря на свой возраст и свою немощь, Дандоло изъявил намерение лично участвовать в экспедиции под знаменем креста. Однако перед выходом в море он потребовал у рыцарей причитавшуюся сумму. Поскольку те попросили отсрочку выплаты, дож согласился на это лишь при условии, что поход начнётся с захвата портового города Зары, который был на протяжении многих лет конкурентом Венеции на Адриатике. Рыцари смирились с этим не без колебаний, ибо Зара была христианским городом под властью венгерского короля, верно служившего Римской церкви, но у них не было выбора: дож требовал или этой небольшой услуги, или немедленной выплаты обещанной суммы. Поэтому Зара подверглась нападению и разграблению в ноябре 1202 года.
          Но венецианцы целились выше. Теперь они стали уговаривать руководителей экспедиции сделать заход в Константинополь, чтобы посадить на имперский трон молодого князя, угодного Западу. Хотя конечной целью дожа было, очевидно, достижение его республикой контроля над Средиземным морем, выдвигаемые им аргументы оказались искусными. Используя враждебность рыцарей по отношению к «еретикам»-грекам, расписывая им неисчислимые богатства Византии и убеждая их вожаков, что овладение столицей Рума позволит им осуществлять более действенные нападения на мусульманские страны, венецианцы добились принятия необходимого решения. В июне 1203 года венецианский флот появился перед Константинополем.

          Царь Рума бежал без боя, – рассказывает Ибн аль-Асир, – и франки посадили на трон их молодого кандидата. Вся его власть состояла только в том, что она осуществлялась от его имени, тогда как все решения принимались франками. Они обложили людей очень тяжёлыми податями и, когда уплата оказалась невозможной, они захватили всё золото и сокровища, даже те, что украшали кресты и изображения Мессии, да будет мир ему! Тогда жители Рума восстали, убили этого молодого царя, потом изгнали франков из города и закрыли ворота. Поскольку их силы были невелики, они отправили посла к Сулейману, сыну Кылыч-Арслана, правителю Коньи, чтобы он пришёл им на помощь. Но тот не мог этого сделать.

          Рум не имел средств для эффективной обороны. Мало того, что его армия в основном состояла из франкских наёмников, но ещё и многочисленные агенты Венеции действовали внутри города. В апреле 1204 года, после всего лишь недельного сражения, город был захвачен и подвергнут разграблению и бойне. Иконы, статуи, книги, бесчисленные предметы искусства, памятники греческой и византийской цивилизаций были похищены или уничтожены, а тысячи жителей умерщвлены.

          Обитатели Рума были убиты или ограблены, – рассказывает моссульский историк. – Некоторые из их знати пытались укрыться в большой церкви, которую они называли София. Их преследовали франки. Тогда группа священников и монахов вышла наружу с крестами и евангелиями, умоляя нападавших сохранить им жизнь, но франки не обратили на их молитвы никакого внимания. Они убили их всех и потом разграбили церковь.

          Рассказывали также, что какая-то проститутка, пришедшая с франкской экспедицией, уселась на патриарший трон, распевая распутные песни в то время, как пьяные солдаты насиловали греческих монахинь в соседних монастырях. За разграблением Константинополя, одним из наиболее позорных деяний в Истории, последовало, как говорит Ибн аль-Асир, возведение на трон латинского императора Востока, Бодуэна Фландрского, власть которого румляне, конечно, никогда не признали. Уцелевшие представители императорского дворца обосновались в Никее, которая стала временной столицей греческой империи, вплоть до отвоевания Византии через пятьдесят семь лет.
          Вместо того чтобы усилить франкские колонии в Сирии, поход на Константинополь нанёс им тяжёлый удар. Дело в том, что для множества рыцарей, пришедших в поисках удачи на Восток, греческая земля теперь открывала лучшие перспективы. Там было легче получить фьеф и стать богатым, тогда как узкая прибрежная полоса вокруг Акры, Триполи или Антиохии уже не казалась искателям приключений привлекательной. Ближайшим следствием отклонения похода стало то, что франки в Сирии лишились подкреплений, которые бы позволили им предпринять новую операцию против Иерусалима, что заставило их просить у султана возобновления перемирия в 1204 году. Аль-Адиль принял такое соглашение сроком на шесть лет. Хотя и находясь теперь на вершине своего могущества, брат Саладина никоим образом не желал бросаться в новые отвоевания. Присутствие франков на побережье его ничуть не беспокоило.
          Франки Сирии в большинстве своём хотели, чтобы мир продолжился, но за морем, в первую очередь в Риме, думали исключительно о продолжении враждебных действий. В 1210 году королевство Акра досталось в результате брака Жану де Бриенну, шестидесятилетнему рыцарю, недавно прибывшему с Запада. Смирившись с обновлением перемирия в июне 1212 года сроком на пять лет, он неустанно отправлял к папе послов, настаивая, чтобы тот ускорил подготовку новой сильной экспедиции с тем, чтобы наступление можно было начать летом 1217 года. На деле первые корабли с вооружёнными паломниками прибыли в Акру с небольшим опозданием, в сентябре. За ними скоро последовали сотни других. В апреле 1218 года началось новое франкское вторжение. Оно имело целью Египет.
          Аль-Адиль был изумлён и даже разочарован этой агрессией. Разве он не сделал всё возможное с момента своего прихода к власти и даже до этого, во время переговоров с Ричардом, чтобы положить войне конец? Разве он не терпел на протяжении долгих лет нападки религиозных людей, обвинявших его в том, что он изменил делу джихада ради дружбы с белокурыми пришельцами? Проходили месяцы, а этот больной шестидесятилетний человек отказывался верить приходившим донесениям. То, что банда разъярённых аламанов вознамерилась ограбить несколько деревень в Галилее, было делом обычным; это его не беспокоило. Но что после четверти века мира Запад начнёт новое массированное наступление, казалось ему немыслимым.
          Однако сообщения становились всё более и более определёнными. Десятки тысяч франкских воинов собрались у города Дамьетта, охранявшего главное ответвление Нила. По распоряжению отца аль-Камиль выступил им навстречу во главе своих войск. Однако устрашённый числом врагов, он решил избежать столкновения. Он благоразумно разбил свой лагерь к югу от портового города с тем, чтобы поддерживать гарнизон, не принуждая себя к большому сражению. Город принадлежал к числу наиболее укреплённых в Египте. Вдоль его стен на востоке и на юге проходила узкая полоса болотистой земли, а на севере и на западе Нил обеспечивал постоянную связь с внутренними территориями. Город мог быть окружён только в случае, если бы враг стал хозяином на реке. Чтобы застраховать себя от подобной опасности, город располагал инженерной системой, представлявшей собой массивную железную цепь, закреплённую с одной стороны на городской стене, а с другой – в цитадели, выстроенной на островке около противоположного берега. Эта цепь преграждала проход по Нилу. Убедившись, что ни одно судно не сможет пройти, если не разорвать цепь, франки яростно накинулись на цитадель. На протяжении трёх месяцев все их атаки отбивались вплоть до момента, когда им пришла мысль соединить вместе два корабля и установить на них нечто вроде плавучей башни, достигавшей высоты цитадели. Они захватили её штурмом 25 августа 1218 года; цепь была разомкнута.
          Когда почтовый голубь через несколько дней принёс известие об этом поражении в Дамаск, аль-Адиль был крайне потрясён ею. Было очевидно, что падение цитадели быстро повлечёт за собой падение Дамьетты и что ничто не сможет задержать захватчиков на пути к Каиру. Долгая военная кампания показала, что у аль-Адиля нет ни сил, ни желания руководить ею. Через несколько часов он скончался от сердечного приступа.
          Для мусульман подлинной катастрофой было не падение речной цитадели, а смерть старого султана. В соответствии с военным планом аль-Камилю надлежало сдерживать врага, наносить ему ощутимые потери и мешать окончательному окружению Дамьетты. Напротив, по политическим обстоятельствам, начиналась неизбежная борьба за престолонаследие, несмотря на усилия, употреблённые султаном, дабы избавить своих сыновей от такой участи. Ещё при жизни он разделил свой домен: Египет – аль-Камилю, Дамаск и Иерусалим – аль-Муаззаму, Джазиру – аль-Ашрафу, а фьефы помельче – младшим сыновьям. Но он не мог удовлетворить все амбиции: хотя между братьями и царило относительное согласие, некоторые конфликты были неизбежны. В Каире многие эмиры использовали отсутствие аль-Камиля, чтобы попытаться посадить на трон одного из его младших братьев. Государственный переворот чуть было не осуществился, но проинформированный правитель Египта, забыв о Дамьетте и о франках, поднялся по реке к столице, чтобы установить там порядок и покарать заговорщиков. Захватчики без промедления заняли оставленные им позиции. Теперь Дамьетта была окружена.
          Хотя и получив помощь своего брата аль-Муаззама, пришедшего с армией из Дамаска, аль-Камиль уже не мог спасти город и ещё в меньшей степени положить конец вторжению. Поэтому его мирные предложения были чрезвычайно щедрыми. Попросив аль-Муаззама разобрать укрепления Иерусалима, он направил франкам послание, заверяя их, что готов отдать им Святой Град, если они согласятся уйти из Египта. Но, чувствуя, что сила на их стороне, франки отказались начать переговоры. В октябре 1219 года аль-Камиль дополнил своё предложение: он отдаст не только Иерусалим, но и всю Палестину к западу от Иордана и в придачу Истинный Крест. На этот раз захватчики взяли на себя труд изучить предложения. Жан де Бриенн высказался положительно, как и все франки Сирии. Но окончательное решение оставалось за неким Пелагием, испанским кардиналом, сторонником беспощадной священной войны, которого папа поставил во главе похода. Он сказал, что никогда не согласится на договор с сарацинами. А чтобы лучше обозначить свой отказ, он приказал незамедлительно начать штурм Дамьетты. Гарнизон, выкошенный боями, голодом и новой эпидемией, не оказал никакого сопротивления.
          Теперь Пелагий решил овладеть всем Египтом. Он не пошёл прямо на Каир лишь потому, что было объявлено о предстоящем прибытии во главе крупной экспедиции Фридриха Гогенштауфена, короля Германии и Сицилии, самого сильного монарха Запада. Аль-Камиль, узнавший, конечно, об этих слухах, стал готовиться к войне. Его посланники отправились в страны ислама, чтобы призвать на помощь родных и двоюродных братьев, а также союзников. Помимо прочего он подготовил на западе дельты, неподалёку от Александрии, флот, который летом 1220 года захватил врасплох корабли Запада у Кипра и устроил им полный разгром. Лишив противников таким образом морского господства, аль-Камиль поспешил повторить своё мирное предложение, прибавив к нему обещание подписать перемирие на тридцать лет. Но напрасно. Пелагий усмотрел в этом чрезмерном великодушии доказательство того, что правитель Каира припёрт к стене. Разве не было известно, что Фридрих II получил в Риме императорскую корону и что он поклялся незамедлительно отправиться в Египет? Весной 1221 года или чуть позже он должен прибыть сюда с сотнями кораблей и десятками тысяч солдат. Ожидая его, франкской армии не следует ни вести войну, ни заключать мир.
          В действительности же Фридрих прибыл только через восемь лет! Пелагий терпеливо ждал до конца лета. В июле 1221 года франкская армия покинула Дамьетту, решительно взяв путь на Каир. Солдаты аль-Камиля были вынуждены использовать в египетской столице силу, чтобы помешать бегству жителей. Но султан чувствовал себя уверенно, поскольку двое из его братьев пришли ему на помощь: аль-Ашраф с войсками из Джазиры присоединился к нему, чтобы преградить врагам дорогу к Каиру, а аль-Муаззам, пошедший со своей сирийской армией на север, смело встал между противником и Дамьеттой. Что касается самого аль-Камиля, то он с едва скрываемой радостью следил за началом паводка на Ниле. Уровень воды поднимался, а иноземцы не придавали этому значения. В середине августа земля стала столь топкой и скользкой, что рыцарям пришлось остановиться и ретироваться со всей их армией.
          Обратное движение едва началось, как группа египетских солдат проявила инициативу по разрушению дамб. Это было 26 августа 1221 года. Через несколько часов вся франкская армия увязла в море грязи, а мусульманские войска перекрыли все отходы. Ещё через два дня Пелагий, не видевший способа спасти свою армию от уничтожения, направил к аль-Камилю посланника с просьбой о мире. Айюбидский суверен продиктовал свои условия: франки должны покинуть Дамьетту и подписать перемирие на восемь лет; взамен их армия могла беспрепятственно добраться до моря. Разумеется, не было больше речи о том, чтобы отдать им Иерусалим.
          Отпраздновав эту столь же полную, как и неожиданную победу, многие арабы задались вопросом, насколько серьёзным было предложение аль-Камиля отдать Святой Град франкам? Не было ли всё это приманкой для оттяжки времени? Очень скоро им пришлось вновь вернуться к этому вопросу.
          В период тяжёлых неудач, связанных с Дамьеттой, правитель Египта часто думал о том, кто же он такой этот знаменитый Фридрих, «аль-энбарор», прихода которого ждали франки? В самом ли деле он так могуч, как о нём говорят? В самом ли деле он решил вести священную войну против мусульман? Расспрашивая своих помощников, получая сведения от путников, прибывших из Сицилии, того острова, королём которого был Фридрих, аль-Камиль не уставал удивляться. Узнав в 1225 году, что император намерен вступить в брак с Иоландой, дочерью Жана де Бриенна, ставшего правителем королевства Иерусалим, султан решил направить на Сицилию посольство, возглавляемое искусным дипломатом, эмиром Фахреддином Ибн аль-Шейхом. По своём прибытии в Палерму, тот был поражён: да, всё, что говорили о Фридрихе, является сущей правдой! Он превосходно говорит и пишет по-арабски, не скрывает своего восхищения мусульманской культурой, с презрением относится к варварскому Западу и, особенно, к папе Великого Рима. Его ближайшие помощники – арабы, таковыми же являются солдаты его гвардии, которые падают во время молитвы на землю, обратив свой взгляд к Мекке. Проведя все свои молодые годы на Сицилии, бывшей тогда признанным центром арабской науки, этот человек любопытного ума, считал нестоящим делом общение с тупыми и фанатичными франками. В его королевстве голос муэдзина разносился беспрепятственно.
          Фахреддин скоро стал другом и доверенным лицом Фридриха. Благодаря ему связи между германским императором и султаном Каира становились всё более тесными. Два монарха обменивались письмами, в которых обсуждалась логика Аристотеля, бессмертие души, происхождение Вселенной. Узнав о том, что его корреспондент обожает наблюдать за животными, аль-Камиль отправил ему медведей, обезьян, верблюдов, а также слона, которого император поручил заботам арабов, заведовавших его личным зоосадом. Султан был очень рад найти на Западе просвещённого правителя, способного понять, как и он, всю бессмысленность этих бесконечных религиозных войн. Поэтому он не замедлил выразить Фридриху своё желание увидеть того на Востоке в ближайшем будущем, добавив, что был бы счастлив лицезреть его в качестве владыки Иерусалима.
          Столь щедрый жест становится более понятным, если учесть, что в тот момент Святой Град принадлежал не аль-Камилю, а его брату Муаззаму, с которым он поссорился. По мысли аль-Камиля захват Палестины его союзником Фридрихом привёл бы к созданию буферного государства, которое бы защищало его от происков Муаззама. В более длительной перспективе Иерусалимское королевство, укрепившись, могло бы стать эффективным барьером между Египтом и воинственными народами Азии, угроза со стороны которых уже становилась явственной. Ревностный мусульманин никогда бы не стал столь хладнокровно размышлять об оставлении Святого Града, но аль-Камиль был весьма отличен от своего дяди Саладина. Для него вопрос об Иерусалиме был прежде всего военно-политическим; религиозный аспект учитывался лишь в той мере, в какой он влиял на общественное мнение. Фридрих, отношение которого к христианству было таким же, как и к исламу, придерживался аналогичной точки зрения. Если он и хотел заполучить Святой Град, то только для того, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с папой, который только что отлучил его от церкви в качестве наказания за задержку похода на Восток.
          Когда в сентябре 1228 года император высадился в Акре, он был убеждён, что с помощью аль-Камиля сможет триумфально войти в Иерусалим и таким образом заставит замолчать своих врагов. В действительности же правитель Египта оказался в крайне затруднительном положении, поскольку последние события полностью изменили ситуацию на региональной арене. Аль-Муаззам внезапно умер в ноябре 1227 года, оставив Дамаск своему сыну ан-Нассеру, человеку молодому и неопытному. Для аль-Камиля, который теперь мог помышлять о том, чтобы самому овладеть Дамаском и Палестиной, вопрос о создании буферного государства между Египтом и Сирией больше не стоял. Вот почему прибытие Фридриха, просившего по-дружески уступить ему Иерусалим с его окрестностями, не привело султана в восторг. Как человек чести он не мог отказаться от своих обещаний, но прибёг к увёрткам, объясняя императору, что положение неожиданно изменилось.
          Фридрих, пришедший всего с тремя тысячами людей, полагал, что взятие Иерусалима будет исключительно формальностью. Поэтому он не мог использовать политику устрашения и постарался смягчить позицию аль-Камиля: «Я твой друг, – писал он ему. – Именно ты побудил меня отправиться в это путешествие. Теперь папа и все короли Запада знают о моей миссии. Если я вернусь с пустыми руками, то потеряю всякое уважение. Во имя Аллаха, дай мне Иерусалим, чтобы я мог ходить с поднятой головой!». Аль-Камиль был тронут и потому послал к Фридриху его друга Фахреддина со множеством подарков и с двусмысленным ответом. «Я ведь, – объяснял он, – должен учитывать мнение людей. Если я отдам тебе Иерусалим, это может повлечь за собой не только осуждение моих действий со стороны калифа, но и религиозное возмущение, которое лишит меня трона». И для императора, и для султана речь шла о том, чтобы сохранить лицо. Фридрих чуть ли не умолял Фахреддина найти для него почётный выход. И тот бросил ему спасительный якорь по предварительному согласию султана. «Народ никогда не примет то, что мы отдаём Иерусалим, столь дорогой ценой завоёванный Саладином, без боя. Напротив, если соглашение относительно Святого Града позволит избежать кровавой войны…» Император всё понял. Он улыбнулся, поблагодарил своего друга за совет и потом приказал своему мизерному войску готовиться к битве. В конце ноября 1228 года, когда он с помпой маршировал к воротам Яффы, аль-Камиль велел известить все мусульманские страны, что нужно быть готовыми к долгой и изнурительной войне с могучим сувереном Запада.
          Через несколько недель, не вступив ни в одно сражение, стороны подготовили текст договора: Фридрих получал Иерусалим, коридор, соединяющий его с побережьем, а также Вифлеем, Назарет, окрестности Сайды и мощную крепость Тибнин к востоку от Тира. Мусульмане сохраняли в Святом Граде своё присутствие в секторе Харам аш-Шариф, где располагались их главные святыни. Договор был подписан 18 февраля 1229 года Фридрихом и послом Фахреддином от имени султана. Месяцем позже император отправился в Иерусалим, мусульманское население которого было эвакуировано аль-Камилем за исключением нескольких служителей религии, которым было поручено присматривать за исламскими святыми местами. Императора встретил кади Наблуза Шамседдин, вручил ему ключи от города и препроводил его в качестве сопровождающего. Кади сам рассказывает об этом визите.

          Когда император, король франков, прибыл в Иерусалим, я находился около него, как и просил меня аль-Камиль. Я вошёл с ним в Харам аш-Шариф, где он осмотрел малые мечети. Потом мы направились в мечеть аль-Акса, обликом которой он был восхищён также как и видом Церкви Гроба Господня. Он был очарован красотой кафедры и поднялся по ступеням на самый верх. Спустившись, он взял меня за руку и снова повёл к аль-Акса. Там он увидел священника, который хотел войти в мечеть с евангелием в руках. Разгневавшись, император стал ругать его. «Что привело тебя сюда? Клянусь Богом, если кто-нибудь из вас осмелиться сунуться сюда без позволения, я велю выколоть ему глаза!» Священник, дрожа, удалился. В эту ночь я попросил муэдзина не звать к молитве, дабы не портить настроение императору. Но когда я пришёл к нему на следующий день, он спросил меня: «О, кади, почему муэдзины не звали к молитве, как обычно?» Я ответил: «Это я помешал им из уважения к твоему величеству. – Тебе не следовало так поступать, – сказал император, – потому что я провёл эту ночь в Иерусалиме прежде всего, чтобы услышать ночной зов муэдзина».

          Во время своего посещения Церкви Гроба Господня Фридрих прочитал надпись, гласившую: «Салахеддин очистил этот святой город от мушрикинов». Это слово, значившие «приобщатели» или даже «многобожники», относилось к тем, кто приобщал других божеств к культу одного Бога. В частности, в данном тексте оно обозначало христиан, приверженцев Святой Троицы. Сделав вид, что он не знает этого, император с удивлённой улыбкой спросил у встретивших его и смущённых его вопросом людей, кто такие эти «мушрикины». Через несколько минут, увидев решётку на входе в эту церковь, он также задал вопрос о её назначении. «Это чтобы сюда не залетали птицы», – ответили ему. И тогда Фридрих позволил себе перед своими ошарашенными собеседниками намёк, очевидно касавшийся франков: «А вот свиньям Господь разрешил сюда проникнуть!» Дамасский хронист, блестящий 43-летний проповедник Сибт-Ибн-аль-Джаузи усмотрел тогда, в 1229 году, в таких высказываниях доказательство того, что Фридрих был ни христианином, ни мусульманином, а «по большей вероятности неверующим». Он прибавляет, полагаясь на свидетельства тех, кто бывал в Иерусалиме, что император «был рыжеволос, плешив и близорук; если бы он был рабом, он не стоил бы и двух сотен дирхемов».
          Враждебность Сибта к императору отражала чувства большинства арабов. В других обстоятельствах следовало бы вне сомнения оценить дружеское отношение императора к исламу и исламской цивилизации. Но условия договора, подписанного аль-Камилем, возмутили общественное мнение. «Как только стало известно о передаче Святого Града франкам, – говорит хронист, – страны ислама потрясла настоящая буря. Ввиду пагубности этого события были устроены публичные траурные шествия». В Багдаде, Моссуле, Алеппо люди собирались в мечетях, чтобы изобличить предательство аль-Камиля. Но наиболее сильной была реакция в Дамаске. «Князь ан-Нассер попросил меня собрать народ в главной мечети Дамаска, – рассказывает Сибт, – дабы я поведал о том, что произошло в Иерусалиме. Я не мог не согласиться, ибо к этому меня обязывал мой религиозный долг».
          В присутствии разгневанной толпы хронист-проповедник поднялся на кафедру; на его голове был тюрбан из чёрного шёлка: «Тяжкое известие, которое мы получили, поразило наши сердца. Наши паломники не смогут больше посещать Иерусалим, стихи Корана не будут больше звучать в школах этого города. Сколь велик ныне позор мусульманских правителей!» Ан-Нассер лично участвовал в шествии. Между ним и его дядей аль-Камилем началась открытая война. Её ускорило то, что в момент передачи Иерусалима Фридриху египетская армия подвергла Дамаск плотной блокаде. Для населения сирийской метрополии, тесно сплотившейся вокруг своего молодого суверена, борьба с предательством каирского правителя стала лозунгом мобилизации. Однако красноречия Сибта было недостаточно, чтобы спасти Дамаск. Располагая подавляющим численным превосходством, аль-Камиль вышел из этого противоборства победителем, он добился капитуляции города и восстановил в свою пользу единство империи Айюбидов.
          В июне 1229 года ан-Нассер был вынужден покинуть свою столицу. Опечаленный, но отнюдь не отчаявшийся, он устроился к востоку от Иордана в крепости Крак, где он оставался в годы перемирия как бы символом твёрдости по отношению к врагу. Ему по-прежнему были верны многие жители Дамаска, и многие поборники религии, разочарованные слишком уж примирительной политикой остальных Айюбидов, сохраняли надежду благодаря этому пылкому князю, побуждавшего своих единомышленников продолжать джихад против захватчиков. «Кто кроме меня, – писал он, – положил все свои силы на защиту ислама? Кто ещё при всех обстоятельствах бился за дело Аллаха?» В ноябре 1239 года, через 100 дней после окончания перемирия, ан-Нассер в результате внезапного нападения овладел Иерусалимом. Это вызвало во всём арабском мире взрыв ликования. Поэты сравнивали победителя с его двоюродным дедом Саладином и воздавали ему хвалу за то, что он таким образом смыл позор, причинённый изменой аль-Камиля.
          Однако те, кто восхвалял ан-Нассера, предпочитали не упоминать о том, что он помирился с правителем Каира незадолго до смерти последнего в 1238 году, надеясь, вне сомнения, что тот вернёт ему власть в Дамаске. Точно также поэты старались не говорить о том, что айюбидский князь не стремился защищать Иерусалим после его захвата: посчитав, что город не может противостоять нападению, он поспешил разрушить башню Давида и другие укрепления, недавно возведённые франками, и после этого ушёл со своими отрядами в Крак. Можно сказать, что религиозное рвение не исключает политический и военный расчёт. Дальнейшее поведение этого правителя-экстремиста не может не заинтриговать. В ходе неизбежной войны за престолонаследие, последовавшей за кончиной аль-Камиля, ан-Нассер не замедлил предложить франкам союз против своих двоюродных братьев. Чтобы прельстить иноземцев, он в 1243 году официально признал их права на Иерусалим, предложив даже убрать мусульманских служителей их Харам аш-Шарифа. Аль-Камиль никогда не заходил так далеко в своих компромиссах!


          Примечания автора:

          Возможно, что аль-Камиль принял в 1219 году святого Франциска Азизского, прибывшего на Восток в тщетной надежде установить мир. Он был выслушан с симпатией, и ему были предложены подарки, прежде чем отправить с эскортом в лагерь франков. По нашим сведениям никакой арабский источник не рассказывает об этом событии.
          Дамасский оратор и хронист Сибт аль-Джаузи (1186-1256) написал многотомную всеобщую историю под заглавием «Мираат аз-Заман» («Зеркало времён»), из которой опубликовано только несколько фрагментов.
          Относительно удивительной личности, коей являлся император, читай: Benoist-Méchin, Frédéric de Hohenstaufen ou le rêve excommunié, Perrin, Paris, 1980.


Назад | Cодержание | Вперёд




.: ВОСТОК :.

Обсудить материалы сайта можно:
В Liveinternet
На форуме Global Folio
В Контакте

OZON.ru - Маалуф Амин

   Rambler's Top100